ИГОРЬ ВОЛГИН о ДОСТОЕВСКОМ


Volgin  ИГОРЬ ВОЛГИН о ДОСТОЕВСКОМ


«Погружаясь в Достоевского, встречаешься с правдой»

Герои Достоевского беззащитны, одиноки, полны комплексов, но именно смиренных и кротких людей противопоставлял Федор Михайлович ожесточению мира, считая терпимость и доброту его главными лекарствами. Наверное, во многом это чисто российская позиция.

Не зря писатель, историк Игорь ВОЛГИН в своих исследованиях рассматривает жизнь автора «Братьев Карамазовых» в неразрывном единстве с судьбами России. Сейчас он завершает работу над «Сагой о Достоевских». Книга охватывает хронику рода за 500 лет от предков XVI века до потомков — наших современников.

- Игорь Леонидович, почему вы так глубоко породнились именно с Достоевским? Что было первопричиной — его творчество или его личность?

- Мне кажется, первопричиной стало время. Время, которое не могло честно, не прибегая ко лжи, не то что ответить, но даже задать те вопросы, которые рано или поздно приходят на ум каждому мало-мальски думающему (то есть обычному) человеку. Вопросы о твоем предназначении в мире, о предназначении страны, где ты родился и рос, о жизни и смерти, наконец.

Для меня Достоевский стал «способом коммуникации» с правдой. И прежде всего, с правдой о самом себе. Ибо тут, как я полагаю, сказалось еще и растущее недовольство собой, потребность погрузиться в чужой жизненный опыт, чтобы попутно разобраться в своем. Как видите, очень субъективные мотивы. Ну, разумеется, изумление искусством, силой духа, неповторимостью судьбы… Достоевский — это такая универсальная модель мира, в которой есть практически все. И не надо воображать, что этот мир до конца познаваем. Как было сказано, правда, применительно к женщине: «…И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен».

Существуют тайны, которые вряд ли стоит разгадывать. Ибо «прелесть» порою дороже «знания».

Достоевский — наш национальный архетип, его биография имеет сверхличностный смысл. Она неотделима от «биографии» России, ее истории и судьбы.

Помните у Ахматовой:

Россия Достоевского.

Луна почти на четверть скрыта колокольней.

Торгуют кабаки, летят пролетки,

Пятиэтажные растут громады…

………………………………

Страну знобит, а омский каторжанин

Все понял и на всем поставил крест.

Здесь нет маргинальных сюжетов. Отношения писателя, скажем, с купцом Алонкиным, у которого он нанимал квартиру, для меня столь же значимы, как и отношения с К.П.Победоносцевым. Все это важно не только для понимания каких-то конкретных художественных коллизий (прямой связи «с жизнью» у романистики может и не быть), а для постижения творческой личности как причины: почему это сделал именно Достоевский и сделал именно так?

- Своими книгами — «Родиться в России», «Колеблясь над бездной», «Пропавший заговор», «Последний год Достоевского» и другими — вы фактически создаете первую в мире документальную биографию Достоевского, основанную на архивных находках и ваших собственных разысканиях: драма детства писателя, тайна гибели его отца, механизм политического процесса 1849 года, неизвестные обстоятельства знакомства с Анной Григорьевной, подоплека Пушкинского праздника, отношения с царской семьей, варианты продолжения «Братьев Карамазовых», версия смерти и многое другое. Остались ли еще какие-то белые пятна?

- Конечно. Пушкин однажды написал жене из Болдина: «Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: как Пушкин стихи пишет — перед ним стоит штоф славнейшей настойки — он хлоп стакан, другой, третий — и уж начнет писать! — Это слава». То есть Пушкин понимал, что его жизнь еще «при нем» становится мифом. Он упоминает здесь сравнительно невинные байки, а ведь было еще «жужжанье клеветы».

Вокруг Достоевского всего этого тоже хватает. Например, что только не нагородила дочь писателя от второго брака про Марию Дмитриевну Исаеву, его первую жену. А где, кстати, письма Исаевой к Достоевскому? Не сохранилось ни одного. Равно как и его — к ней (за одним исключением). Между тем их переписка там, в Сибири, была чрезвычайно интенсивна. И драматична.

К сожалению, есть основания полагать, что усилиями Анны Григорьевны, верной жены и действительно самоотверженной хранительницы архива, этот пласт жизни ее покойного мужа был как бы изъят из общественной памяти. «Женское», увы, пересилило здесь «священный исторический долг». Это бывает, это можно понять. Но сейчас приходится восстанавливать истину буквально по крупицам (что я и попытался сделать — см. журнал «Октябрь» № 11 за 2006 год).

Ведь М.Д.Исаева — это не только Катерина Ивановна из «Преступления и наказания», ее черты можно различить и в других героинях… И потом, это все-таки первая любовь. Первая ревность, обида, первая настоящая страсть (в 35 лет!). Но Анне Григорьевне так хотелось остаться единственной женщиной его судьбы.


FMD  ИГОРЬ ВОЛГИН о ДОСТОЕВСКОМ
— Федор Михайлович был крайне сложной и противоречивой натурой. Что было для него источником радости? Он признан великим певцом духа человеческого, но ему самому не хватало любви, его недолюбливали.

- Скажу банальность: источником радости (совпадавшим, по счастью, с источником существования) была для него работа. Она в буквальном смысле спасала его — как человека, как личность. Все его противоборства, раздвоения, метания — все это снималось в акте творчества, в создании новой реальности, которая в значительной мере была, конечно, проекцией его внутреннего мира. (Если вдруг кощунственно допустить, что у Бога имелись «внутренние противоречия», то Ему не оставалось иного способа их разрешить, как сотворить Вселенную).

Недаром в письме к одной своей корреспондентке Достоевский советует ей заняться каким-то посторонним делом, дабы избавиться от муки раздвоенности, от вечного недовольства собой. Другой вопрос, при каких обстоятельствах совершался его труд. Он говорит: «Ни единый из литераторов наших не писал под такими условиями, под которыми я постоянно пишу, Тургенев умер бы от одной мысли».

Вечная гонка, чудовищная зависимость от сроков подачи рукописи, постоянная угроза нищеты, усугубляемая к тому же «священной болезнью»… Поразительно, что, несмотря на все это, он написал то, что написал. Ему не хватало любви? Разумеется, как большинству из нас. Его недолюбливали? Да, не без того. Как и всякого неординарного, «негладкого» да еще (в отличие от того же Тургенева) не имевшего «жеста» человека. Неудобного, замкнутого, раздражительного, не умевшего скрывать своих чувств.

Но ведь — и любили. Я говорю не о читателях — его современниках (их любовь переменчива, капризна, почти неосязаема). Я имею в виду женщину, которая приняла его без оговорок — таким, каким он был, — поверила ему и как бы персонифицировала в себе, не подозревая об этом, всю будущую мировую к нему любовь. Сего довольно. Когда ты знаешь, что тебя любит хотя бы одно существо на свете, это оправдывает твою жизнь в собственных глазах… Что же касается Достоевского, трудно представить время — во всяком случае, обозримое, — когда бы он стал не нужен и неинтересен. Если, конечно, мы не выродимся как вид.

- Как вы относитесь к экранизации Достоевского? Какой из давних или недавних фильмов наиболее точно, на ваш взгляд, передал дух Федора Михайловича и был удачным?

- Тут более всего повезло «Идиоту». Возьмите старую, пырьевскую версию: при всей, скажем так, наивности тогдашнего киномышления, обнаженности приемов и т.д. — это очень динамичная и страстная лента (Мышкин — Ю.Яковлев, Настасья Филипповна — Ю.Борисова)! Это настоящая мелодрама (а Достоевский в высоком смысле мелодраматичен), жаль только, что все оборвалось на первой серии.

Или известная картина Куросавы — при всей «японскости» ее персонажей она трогает российское сердце, и дух Достоевского там, несомненно, витает.

Ну, разумеется, «Идиот» В. Бортко. Мне уже приходилось говорить о достоинствах этого сериала (глава «Остановите Парфена» в книге «Возвращение билета»). Единственный режиссерский просчет — это Настасья Филипповна. Ну не гризетка она у Достоевского и не женщина-вамп. Отнюдь.

Зато мироновский Мышкин — это очень неожиданно, современно и, я бы сказал, стильно. В том смысле, что близко к стилистике самого романа.

Что же касается недавней телеверсии «Преступления и наказания» (Д.Светозаров), тут ощущение двоякое. С одной стороны, ряд прекрасных актерских работ: Порфирий (А.Панин), Разумихин (С.Перегудов), Соня (П.Филоненко), Настасья (З.Буряк), Пульхерия Александровна (Е.Яковлева), Катерина Ивановна (С.Смирнова), Лужин (А.Зибров), Свидригайлов (А.Балуев)…

С другой — упор на аксессуары, что создает впечатление некоторой «ряжености», что ли. Да и сам Раскольников внешне более напоминает грозящего очами пророка, нежели скромного петербургского кровопроливца, правда, «с идеями». «Лишь у бедного убийцы не видать совсем лица», — сказал Блок, хотя и по другому поводу, но ведь точно. А тут и гадать не надо — «вы и убили-с». Кроме того, киноэпилог совершенно «смазывает» смысл романа.

Выходит, Родион Романович скорбит на каторге не столько о самом происшествии, сколько о том, что он так глупо попался. Но ведь у Достоевского это совсем не так. Вообще, его романы созданы для кино. Монтаж, перебивки, а главное — крупный план! Кто-то верно заметил, что Достоевский — писатель сериальный. Тем более что он и романы свои печатал по «сериям» — в журналах на протяжении года.

- Ну а театр, какие произведения Достоевского сейчас актуальны? «Бесы», которых одновременно поставили несколько театров, или что-то еще? Знаете ли вы, что Валерий Фокин поставил «Двойника»?

- Вот парадокс. Достоевский уверял, что совсем не приспособлен для театра (хотя начинал с исторических драм, которые до нас не дошли!). Между тем он один из самых «ставимых» авторов в мире. Его романы-трагедии так и просятся на подмостки. И романы-комедии — заметьте, именно комедии. Ибо Достоевский в высшей степени ироничен.

Кроме того, он — гений диалога. Выражаясь по-бахтински, он карнавален. Что же удивительного, что такой писатель востребован сценой. А вот понятие актуальности очень условно. Я не думаю, что зрители валом повалят в театр только потому, что «Бесы», как модно сейчас выражаться, — роман-предупреждение, или что рассуждения подпольного парадоксалиста весьма злободневны. Да нет, зрителю нужны прежде всего зрелищность, театральность, живой ток общения, идущий к нему со сцены.

Идея важна, но не абсолютна, более того, она на театре ничто, если не воплощена эмоционально. Театр дает редкостную возможность разглядеть человеческое (иногда даже «слишком человеческое») в самых отвлеченных умствованиях. Как проницательно заметил один булгаковский персонаж, человек мало изменился. «Актуальное» в нем вдруг оказывается всегдашним и вечным. И, напротив, вечное — актуальным. Но то и другое требует нового понимания. И тут Достоевский не знает себе равных. Он смотрит на человека как бы впервые, «голыми глазами».

Отважный экспериментатор, он ввергает героев в воображенные им, почти всегда чрезвычайные ситуации. Он ставит водевиль, трагедию, мелодраму, мистерию — все это одновременно. Он сам себе режиссер. Не потому ли его режиссерский опыт так привлекает режиссеров-коллег? К сожалению, я не видел фокинского «Двойника». Но, думаю, поставить его безумно трудно, я что-то не могу вспомнить прецедента. «Двойника» можно ставить как мистический триллер, а можно как социальную или философскую притчу.

Или — как комедию дель арте с переодеваниями. Кстати, Достоевский считал идею «Двойника» едва ли не главным своим художественным открытием, своим, так сказать, ноу-хау. Хотя с горечью добавлял, что сама вещь ему не удалась. Но ведь «Двойник» — благодатное поле для сценических интерпретаций: есть соблазн обозначить то, на что автор лишь намекает. (И разве сам актер по природе своей не двойник: «он» и в то же время «не он»?)

Кстати, в Мариинке собираются ставить оперу А.Смелкова «Великий Инквизитор». И там же, в Питере, замыслен многосерийный художественный фильм «Анна Григорьевна». Давно ждет сценического воплощения, на мой взгляд, очень интересная опера по «Преступлению и наказанию» (музыка Э.Артемьева, текст Ю.Ряшенцева). То есть современная культура остро ощущает необходимость Достоевского. Язык страсти внятен для всех, а Достоевский, конечно, писатель страстный. Он проникает даже в «бессловесные» — балетные — жанры. Что, полагаю, немало бы его изумило.

- Когда вы выступаете в «Апокрифе» у Виктора Ерофеева, в «Тем временем» у Александра Архангельского или в «Культурной революции» у Михаила Швыдкого — это гарантия того, что разговор будет энергичным и увлекательным. Не хотелось бы иметь собственную передачу, ведь вы абсолютно телевизионный человек?

- Ну такие глобальные вопросы решать не мне… Но телевидение действительно дает колоссальное ощущение обратной связи. Я очень благодарен тем людям (а их весьма много), кто присылает отзывы по электронной почте на мой 12-серийный фильм «Жизнь и смерть Достоевского». У меня есть несколько телевизионных проектов — нет, не касающихся Достоевского, — но кому их предлагать?

Ведь у нас культуру загнали в границы одного (правда, замечательного) канала, как в некую духовную резервацию. Дабы не мозолить глаза любителям «мыла», не раздражать поклонников «Аншлага». Но культура — понятие «всеканальное». Если она — в высшем смысле — не будет доминировать в эфире, у нас как у нации нет перспектив.

Беседу вела Татьяна КОВАЛЕВА

Фото Александра КАРЗАНОВА

ОТ РЕДАКЦИИ САЙТА.


fmd2  ИГОРЬ ВОЛГИН о ДОСТОЕВСКОМ
Федор Михайлович Достоевский олицетворяет собой Россию и не отделим от нее. Именно поэтому мы долго искали возможность разместить на сайте материал о нем с позиций добросовестнейшего исследователя.

И этот материал из газеты «Культура» №19 — 2008 года

мы предлагаем оценить читателям.

Т.Ковалева