Игра в слова

09.11.2018 1O7A9398 200x133 Игра в слова

Ирина Богушевская шутит, что много лет считалась автором исключительно душераздирающих песен с декадентским надломом, и только проект «Детская площадка» дал ей возможность сочинять и радоваться жизни одновременно.

********

Впервые на сцену она сама вышла еще ребенком — как солистка детской хоровой студии «Веснянка». В основу первого альбома «Книга песен», ставшего культовым, легли песни из спектакля «Зал ожиданий» Студтеатра МГУ. Кроме того, в дискографии Богушевской еще пять альбомов, включая диск песен Александра Вертинского (совместно с А. Ф. Скляром). О новых и старых песнях, магии «Винни-Пуха», силе слова и противостоянии мировому злу мы поговорили с Ириной.

— Где хорошо пишутся песни?

— Например, Велегож, где расположена конюшня моего мужа Саши. Там есть родник, в котором самая сладкая вода на свете. Если набрать в нем воды и пойти гулять с собакой в лес часа на три-четыре, ты практически всегда возвращаешься с новой песней. Детской или взрослой. Рядом там легендарное Поленово. Живописный ландшафт, игра высот; урочища, овраги, холмы. И все это вибрирует и звенит. Я в этом лесу сочинила две своих новых детских пластинки, которые теперь надо записать. Мы потихонечку показываем их на концертах, дети смеются, им нравится. Один альбом для того ребенка, который ходит в детский сад или начальную школу, она про распорядок дня. А другой для того, который выехал на дачу, и у него там никакого режима — лето, свобода и счастье.

— Сложно ли сочинять для детей?

— Да! Быть детским писателем — это специфический талант: нужно уметь смотреть на мир глазами ребенка. Я умею впадать в детство, с удовольствием и легко это делаю, очень люблю порадоваться и чему-то удивиться, но у меня, к сожалению, так в жизни получилось, что мне пришлось стать очень взрослой. И мои детские песни таковы, что я не рассказываю истории про других: я тот лирик, который всегда тянет паутину из собственного брюшка. А вот Андрей Усачев, с которым мы вместе сделали две пластинки «Детская площадка», всегда рассказывает какие-то истории, и этому у него стоит научиться. Он мне сказал однажды замечательную фразу: «Когда-то я тоже был твоим коллегой, расцарапывал душевные раны, чтобы писать песни. Потом мне это надоело, и я понял, что существует уникальный способ одновременно что-то создавать и быть счастливым. И это детская литература».

— Какая ваша любимая детская книжка?

— «Винни-Пух и все-все-все». Это вообще книга моей жизни: самая первая, которую я прочла в четыре года сама. Помню, что осознала себя в этот момент. Я сидела на кухне на высокой табуретке, у меня болтались ноги в малиновых колготках, и на коленках лежала эта книжка. Табуретка стояла за дверью, и взрослых не было никого. И я сидела читала главу, в которой они построили западню. Винни-Пух вылизал горшок с медом, и он наделся ему на голову. А в этот момент Пятачок проснулся и почувствовал, что ему очень хочется посмотреть, где Слонопотам. Прибежал к западне и одним глазком в нее заглянул, и в этот момент Винни поднял голову и издал свой самый отчаянный, жалобный вопль. И Пятачок побежал от этой ямы, да так, что только пятки засверкали. Он бежал и вопил: «Караул-караул, ужасный Слонопотам! Слоноул-слоноул, карасный Ужопотам». Я помню этот момент всю жизнь, как я сижу, вожу пальцем и читаю: ужопотам, слоноул. И меня так потрясло, что, оказывается, со словами можно делать такие штуки. Тот момент, когда на тебя снисходит истина и просветление. (Смеется.)

— Вы легко ладите со словами?

— Мне очень легко со словами, я была самым настоящим книжным червяком. И когда меня наказывали, самым страшным наказанием было не ставить меня в угол (потому что я начинала потихоньку ковырять обои), а отнять книжки. Мой папа знал пять языков, и все мое детство мы играли в слова всеми возможными способами. Мы брали три согласных буквы, всяко-разно меняли их местами и комбинировали с гласными. Мы из большого слова делали много маленьких. Мы играли в «Эрудит» на бумаге с клеточками. Мы играли в «балду». Папа знал немыслимое количество словесных игр. Когда в детстве ты читаешь у Олеши: «Пена, падая в таз, закипает как блин», тебя изумляет это пронзительное ощущение связи непохожих явлений. И хотя наши дети живут совершенно в другой среде, мне кажется, что ценность чтения никуда не денется, оно так и останется самой крутой развивалкой. Ведь для мозга получить из гаджета готовую картинку гораздо проще, чем самостоятельно при чтении ее построить. И это невероятно ценная штука —способность самому строить миры.

— А что вам хочется понимать про мир?

— Чем дальше живешь, тем больше неприятных вопросов возникает к его устройству. Смотришь на самый невзрачный цветок — и понимаешь, что он божественно совершенен. И человечество дотягивает в единичных проявлениях своего духа до этого совершенства, но, в общем и целом, конечно, ситуация аховая. Не говоря уже о том, как люди себя ведут в этом совершенном мире и что они друг с другом творят… Вопрос, как все устроено, меня занимает всю жизнь. Такая банальщина страшная, но я поняла, что я всю жизнь пытаюсь его решить. И мне внезапно оказалась близка та масонская тема, что человек в своем совершенстве должен стать равным мирозданию.

— Вы тоже стремитесь к совершенству?

— В меру возможностей (улыбается). Однажды у меня был очень серьезный срыв. Я тогда залезла по некоторой необходимости глубоко в историю Смутного времени. 1612 год, в Московском кремле осажденные поляки сидят уже несколько месяцев, страшный голод… Начиталась этого всего, и мне стало прямо нехорошо. Потом перед глазами начали появляться картинки про святую инквизицию, охоту на ведьм, потом весь XX век… А в этом году будет двадцать лет, как я занимаюсь всякими восточными практиками. И вот я приезжаю к своему мастеру просто опрокинутая, подавленная, и говорю ей: «Света, зачем мы все это делаем? Зачем по полчаса стоим в позе «дерево»? Гоняем туда-сюда энергию? Зачем пытаемся понять какие-то вещи про нашу жизнь? Зачем нужны все эти усилия, если, вообще говоря, мир лежит во зле? Ты посмотри, что вокруг творится. А в историю заглядывать вообще страшно. Ткни наугад, и там обязательно будет выплеск инферно. Что мы можем сделать, несколько безумцев, которые медитируют и пытаются двигаться к свету?»

На столе лежал мой шелковый платок, я его сняла и бросила. Света его аккуратно расправила, двумя пальцами зацепила и говорит: «Видишь, я поднимаю в одной точке, а поднимается вся ткань. Вот так и мы все друг с другом связаны. И когда ты совершаешь усилие над собой, ты сама этого не чувствуешь, но пространство вокруг тебя улучшается. Ты помогаешь другим в этот момент. Мы не знаем, как этот механизм работает, но поверь, это так». И меня это убедило. Я подумала: надо просто продолжать. Год назад после трагического события, внезапной смерти Антона Носика, я снова написала довольно отчаянную песню. Там есть такие строчки: «Я не понимаю, во что мы все здесь играем, но все равно выбираю двигаться к свету».

— А много вообще новых песен?

— Ужасно много. И они такие разные! Как в мультике: все набились в теремок, и то лягушка выглянет, то зайчик покажется, то мышка, то еще кто. Таки из меня периодически выплескивается то джаз, то широкие баллады в духе ABBA, то латина. Новые песни давно пора записывать, и мы сейчас плотно и предметно обсуждаем нашу краудфандинговую кампанию. Я много лет говорила, что не смогу на это пойти, потому что ненавижу просить. Мне действительно это очень сложно, очень боюсь отказов. Но у нас есть просто прекрасные песни, мы поем их на концертах вместе с залом. И мои музыканты сказали: «Послушай, ты не идешь на паперть! Не сидишь с протянутой рукой! Это print-on-demand — люди просто предзаказывают твой альбом. В этом смысл краудфандинга». И меня отпустило. Будем делать.

— Я помню, на старом сайте у вас был раздел «Записочки», куда люди писали, когда им хотелось прикоснуться к кумиру.

— Ох, у меня есть глубокая убежденность, что не надо к кумирам прикасаться. У нас у всех есть способность навешивать на предмет обожания скафандр своих иллюзий, ожиданий и представлений. И когда потом выясняется, что они не соответствуют реальности и скафандр кумиру тесноват, мы горько плачем. Это постоянно происходит по жизни. Правда, мне ужасно повезло: познакомилась пару лет назад с Борисом Гребенщиковым. Мы сидели на балконе с видом на залив и разговаривали. И он оказался еще лучше, чем я его себе представляла.

— А кто еще среди ваших кумиров?

— Бобби Макферрин. Потому что, во-первых, это совершенно феерического уровня профессионал: у него два дирижерских образования, дирижер-хоровик и оркестровый дирижер. Он фантастического, запредельного уровня артист! И те, кто с ним общался, говорят, что это чудеснейший человек в общении, такой же свободный и радостный за кулисами, как и на концерте. Для меня, особенно долгой зимой в России, особенно если ты простыл, болеешь и выйти на сцену все равно что лечь на амбразуру, эта легкость пока недостижима. Я работаю над этим! И хорошо, что есть на кого равняться и куда стремиться.

7.11.2018

Смотреть - Прощай, оружие

https://www.youtube.com/watch?time_continue=2&v=brADZ1CJKgc

Ирина Богушевская. Мой герой

https://www.youtube.com/watch?v=H-pCSppa0rE

 

 https://podlina.livejournal.com/153954.html#comments

09.11.2018 bogushevskaja irina Игра в слова

 Ирина Александровна Богушевская (2 ноября 1965Москва) — советская и российская певица, поэтесса, композитор. Создаёт музыку в стиле театрализованный джаз или кабаре-рок. Широкую известность получили альбомы, написанные в творческом союзе с Алексеем Кортневым: «Книга песен» и «Лёгкие люди». Записывала песни на стихи Александра Вертинского совместно с Александром Ф. Скляром.