Цыган – он и в армии цыган


demetr Цыган – он и в армии цыган


«Вся моя жизнь – это сплошная череда сюрпризов. Но какими бы они ни были, подарки судьбы я воспринимаю как неизбежную данность. Так случилось и с моей службой в армии, которой в итоге я отдал три года жизни. От звонка до звонка!»

Петр ДЕМЕТР, народный артист России. 1967 год. Я только что успешно окончил Школу-студию при Московском театре «Ромэн». Мало того, вошел в число ведущих актеров единственной в мире цыганской театральной труппы. От обрушившегося на меня счастья я настолько высоко воспарил над облаками, что совершенно забыл о грядущем исполнении почетной обязанности по защите социалистического Отечества в рядах Вооруженных Сил.

Но вскоре об этом мне напомнил визит к нам в «Ромэн» начальника Центрального академического театра Советской Армии полковника А. Антонова. Гость сообщил, что набирает команду артистов призывного возраста для прохождения срочной службы в армейском театре в качестве актеров.

О лучшем разрешении проблемы «служить или не служить в армии» лично мне и не мечталось: вместо какого-то медвежьего угла – Москва, вместо строевого плаца – сценические подмостки и никаких тебе «ать-два». Но «наш Сенечка» (так мы звали между собой своего главного режиссера Семена Аркадьевича Баркана), когда речь зашла обо мне, уперся: «Петр Деметр – молодой талантливый актер, певец, он занят в репертуаре, к тому же комсорг театра. И вообще Петрушу мы никуда не отпустим».


romen2 Цыган – он и в армии цыган


Но так случилось, что вскоре Семену Аркадьевичу самому пришлось на время уйти из театра и отстоять меня было некому. «Косить» от армии в то время было не принято. Да и боязно: советский суд хотя, по утверждению известного вицинского героя, и был самым гуманным в мире, с его карающим мечом шутки были плохи. Пару лет ИТК за уклонение от военной службы можно было схлопотать как дважды два.

Удрученный, решил попытаться бухнуться в ножки «знакомому» начальнику ЦТСА. Но полковник Антонов был непреклонен: «Молодой человек, надо было решаться сразу, сегодня могу вам сказать одно: ваш поезд ушел». Полковник, видимо, не мог простить «Сенечке» его демарш. По иронии судьбы если не тот поезд, что ушел, то какой-то другой доставил меня – и куда бы вы думали? – в Железнодорожные войска.

Вхожий в любую дверь, наш заместитель директора театра И. Гольдман каким-то образом вышел на заместителя начальника штаба Железнодорожных войск генерал-лейтенанта технических войск

Ш. Жижилашвили, покровителя солдатского художественного творчества и страстного поклонника всего цыганского, благодаря чему я загремел не куда-то в Тмутаракань, а в подмосковный город Щелково, в отдельный учебный железнодорожный полк.*

Два поклонника цыганского искусства сошлись на том, что мне, рядовому Петру Деметру, на котором, как нарисовал генералу картину заместитель директора, держится весь репертуар, командование полка будет предоставлять возможность играть в театре: «Но после спектакля – на электричку и в часть». Сразу скажу: я ни разу не злоупотребил предоставленной мне и театру поблажкой.

Легко сказать, командование будет предоставлять возможность. При первой беседе со мной командир полка полковник Камбалов, оглядывая меня через прищур своих острых калмыцких глаз, спросил: «А какое отношение вы имеете к железной дороге?» Моим ответом «Езжу по ней на гастроли!» – батя остался доволен: «С чувством юмора у вас все в порядке, думаю, будете неплохим конферансье».

Только вот старшине роты Александру Ланьшакову нужен был солдат, а не артист. Первое, что он выдавил из себя, глядя на мои сводившие поклонниц с ума длиннющие черные кудри, было: «Подстричь». Не прошло и двух минут, как они валялись на полу, который мне же и пришлось подметать.

— «Кирзухи» бери на номер больше, а то ноги замерзнут», – посоветовали «старики», и мои 39-го размера «балетные» ножки потонули в огромных, словно два танка, сапожищах.

Старшина тем временем сделал стойку на руках и вверх ногами закружил по казарме, приговаривая: «Пол будешь мыть столько раз, сколько раз обойду!» Он был сильный, натренированный, кругов накрутил много, и мне ничего не оставалось, как выполнять поставленное старшиной условие. А в это время – хотите верьте, хотите нет – диктор по радио объявил: «Поет молодой артист цыганского театра «Ромэн» Петр Деметр».

Обведя всех победным взглядом, я не преминул кивнуть в сторону репродуктора: слушайте, мол. И, каюсь, на старшину при этом посмотрел с высокомерной издевкой – теперь понял, кто ты и кто я? Даже что-то пробормотал себе под нос. Не знаю, на чей счет старшина отнес мое «чревовещание», но два наряда вне очереди я от него получил – за нетактичное поведение.

Наказание отбывал на кухне. Там стояли две огромные ванны для мытья посуды. Одна с горячей водой, другая – для ополаскивания – с холодной. Старшина заботливо распорядился поставить меня на первую, где я по неопытности обварил не знавшие грубой работы руки, после чего не менее заботливо он сопроводил меня в санчасть.

Вот тут-то в моей душе зародилась дерзкая мысль дослужиться до старшины, чтобы отплатить этому «заботливому» человеку за его «чуткость». И моей мечте вскоре суждено было сбыться. В полковой оркестр, куда меня перевели после прохождения курса молодого бойца, набрали воспитанников, мальчишек 9-12 лет, которым был нужен «дядька» вроде пушкинского Савельича, оберегавшего Петрушу Гринева от опрометчивых поступков.

Остановились на моей кандидатуре, подметив, видимо, что ребята как-то сразу ко мне потянулись. Цыганские семьи, как известно, многодетные, и окруженным любовью детям в них дозволяется все. Так что и я со своими юными однополчанами повел себя в этом смысле по-цыгански. Те мое отношение к ним оценили.

С появлением подчиненных, тем более таких малолеток, забот у меня прибавилось. Нам в казарме выделили отдельную комнату, и мы жили по своему распорядку. Ребятки обращались ко мне «дядя Петя». Однажды, когда я провожал свою «гвардию» в школу, нам навстречу попался замполит товарищ Гошин и сделал мне замечание: «Ходить в строю надобно с песней». На следующий день весь полк наблюдал, как звонко, печатая шаг, мои «орлята» горланили: «Ехал цыган на коне верхом».

Сразу же скажу: новая должность моя была старшинская, и мне, как догадываюсь, не без участия моего покровителя генерала Жижилашвили, минуя все промежуточные звания, вручили погоны старшины. Жить стало лучше, жить стало веселее. А моим основным рабочим местом окончательно стал полковой клуб.

Вот тут-то, «воспользовавшись властью», я и решил отплатить своему обидчику: «Саня, ты до сих пор не прислал наряд для уборки в клубе. Еще раз не пришлешь – доложу командиру полка». Поняв, что со мной лучше не связываться, старшина Ланьшаков, проглотив мои издевательски-панибратские «Саня» и «ты», наряды выделял своевременно. Спустя годы узнал, что Ланьшаков ушел в мир иной, и мне до сих пор как-то неловко вспоминать об этой мелочной мстительности. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

НАШ КЛУБ, хотя и назывался полковым, выглядел как гарнизонный Дом офицеров: большая, хорошо оформленная сцена, кулисы, гримерные, оркестровая яма, трехъярусный зрительный зал на тысячу мест с красивыми лепными балконами. Можете представить, в какой обстановке мне довелось служить – именно служить, но не сачковать – в течение трех лет.

Следует сказать, что в те годы развитию художественного творчества в Вооруженных Силах уделялось очень большое внимание. А если учесть, что в армию наряду со студентами призывали и выпускников творческих вузов, то нетрудно представить художественный уровень той самодеятельности. Занятия в кружках, смотры, фестивали – все это превращалось в светлые праздники, которые скрашивали суровые армейские будни. Зато руководителям самодеятельности, с которых строго спрашивали за результат, было не до отдыха.

С чувством глубокого удовлетворения могу сказать, что, служа в армии на поприще культуры и искусства, я принес куда больше пользы, чем если бы укладывал рельсы со шпалами или забивал костыли.

ПЕРВЫЙ РАЗ я предстал перед полковой публикой вскоре после призыва, 23 Февраля на праздничном вечере. В заключение торжественной части, когда вручение бесчисленных грамот и ценных подарков затянулось и дирижеру капитану Пахомову надоело играть туш, он усадил меня вместе с большим барабаном за свой пульт: «Дирижируй». И ушел курить.

Закончив вручение наград, генерал Жижилашвили подошел к рампе и обратился к залу: «Солдаты, дети мои…» Свое по-отечески теплое неофициальное обращение Шалва Николаевич закончил словами: «Завидую вам, у вас впереди вся жизнь, и с удовольствием бы поменял свои золотые погоны на ваши двадцать лет». И как-то игриво: «Есть желающие?» Сидевший на дне оркестровой ямы в нескольких шагах от генерала, я посчитал его обращение адресованным мне и потому набрался нахальства: «Махнем, товарищ генерал!» Зал грохнул.

Буквально через полчаса я снова блеснул перед генералом. Когда во время концерта на словах «Зазнобило мою раскудрявую» я с трагическим стоном сорвал фуражку, обнажив голый череп, зал снова грохнул. Жижилашвили, рассказывали, леденящим шопотом поинтересовался: «Кто дал команду подстричь?» Больше наголо меня никто не стриг.

Вообще Шалва Николаевич как-то выделял меня. Это был славный генерал. Красавец-грузин, Герой Социалистического Труда, свою Золотую Звезду «Серп и Молот» он получил не в генеральском звании «за освоение и внедрение новой техники», а за боевые подвиги во время войны при наведении железнодорожных переправ, будучи еще майором, командиром 82-го путевого батальона.

Однажды на Каланчевке, где наш оркестр играл очередной вечер в Министерстве транспортного строительства, он подошел ко мне:

— Ну, как дела, солдат? Никто не обижает?

— Что вы, товарищ генерал, кто цыгана обидит, три дня не проживет.

Ответ ему, видимо, понравился. Он подошел к дирижеру:

— Слушай, капитан, почему этот музыкант так плохо одет? Своим затрапезным «хэбэ» он портит вид оркестра. Одеть и доложить.

Когда спустя какое-то время дирижер докладывал генералу о выполнении его распоряжения, то обмолвился о неувязке с сапогами: злополучный 39-й размер. На что тот улыбнулся: «А у меня тоже 39-й». Так в моем артистическом гардеробе к портупее, полушерстяным бриджам и гимнастерке прибавились практически не ношенные генеральские сапоги.

С начальником клуба капитаном Гавриловым мы подружились сразу. Частенько тихим зимним вечером он зазывал меня к себе в кабинет, угощал чаем с пирожным – в ту пору диабетом я не страдал – и, усадив на кожаный диван, просил спеть романс «Нищая» на стихи Беранже, который очень любил. Клуб у нас, как я уже говорил, был большой, дел невпроворот, и я, чем только мог, помогал ему. Но вскоре его куда-то перевели от нас. А замполит товарищ Гошин ничего лучшего не придумал, как возложить на меня заведование клубом. Правда, с оговоркой: «Временно исполняющим обязанности».

Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Усвоив от замполита, что важнейшим из искусств является кино, я сделал для себя вывод, что вверенный мне клуб должен стать «разносчиком кинокультуры» не только в пределах полка, но и во всем гарнизоне.

Прихватив гитару, я мчался в городскую контору кинопроката. «Милая, ты услышь меня!» – этого романса, томно исполненного для выглядывающего из окошечка очаровательного личика с ресницами-опахалами и синими, как Черное море, глазами, было достаточно, чтобы в нашем клубе вместо «Джульбарса» шел нашумевший зарубежный фильм «Даки» или «Фараон», в котором зритель мог узреть даже кусочек эротики в виде обнаженной женской груди, а вместо «Заставы в горах» – потрясающей мужской красоты, силы и мощи «Спартак». Зрители тут же выстраивались в очередь к кассе – и дело пошло на лад.

Кино – это хорошо, но надо было поддерживать и самодеятельное творчество воинов. Хор – это моя страсть. Я и сегодня, правда, безуспешно (все из-за проклятущих денег, вернее, из-за их отсутствия), пытаюсь возродить традиции цыганского хора. Зато как просто это было сделать в армии.

Можете себе представить хор в 300 человек: офицеры, их жены, дети, солдаты, студентки из химико-технологического техникума. Аранжировки делал, и весьма удачные, мой друг саксофонист Мишка Чернов, который ловко подражал знаменитому в то время альтисту Михаилу Гольдштейну. Со временем мы добились с ним от своего певческого батальона довольно приличного четырехголосия.

Чтобы не выпускать нас из-под идейно-политического влияния, на репетиции к нам частенько наведывался товарищ Гошин. Однажды он ласково пожурил:

— Мы воины-железнодорожники, а где песня о военных железнодорожниках?

— Есть такая песня, – тут же нашелся я, – «Попутная» называется. Композитор Глинка написал ее к открытию первой в России железнодорожной ветки между Петербургом и Павловском. – И тут же приврал – А строили ее солдаты.

Кто знает, может, так оно и было? Напел ему.

— Слабовато что-то звучит, – оценил товарищ Гошин творение Михаила Ивановича, своей «взыскательностью» напомнив мне героя Игоря Ильинского из «Карнавальной ночи».

Однако глинкинская «Попутная» зазвучала. Да так, что стала чем-то вроде гимна Железнодорожных войск.

Балетмейстером у нас был Володя Гладкий. Он лихо ставил всевозможные танцевальные сюиты, танцы народов СССР, мира и, конечно, солдатские переплясы на сюжеты, придуманные часто со мной на пару. Прекрасный баянист-аккомпаниатор, Володя обладал еще и красивым, сильным голосом. В общем талантлив он был, как мы тогда говорили, до потери пульса. У нас был даже совместный вокальный номер – песня «Березы» Марка Фрадкина из кинофильма «Первый день мира». Досадно, что после армии мы потеряли друг друга. Хоть ищи его через телепередачу «Жди меня».


romen Цыган – он и в армии цыган


НЕЗАБЫВАЕМЫМ событием стал приезд в полк моих товарищей, артистов театра «Ромэн» с шефским концертом. Приехала легендарная Ляля Чёрная, Рада и Николай Волшаниновы, моя тетушка Н.С. Деметер и, конечно же, красавица Роза Джелакаева, которой суждено было стать для меня незаменимым партнером на сцене и верным спутником в жизни, матерью моих детей. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что ее уже нет с нами. На том давнем концерте Роза блистала, как чистой воды бриллиант. Ее принимали на ура. И как дорого было ее признание, что пела и играла она только для меня.

Меня в полку знали как солдата и относились соответственно. А тут я, считай, на равных выступал вместе с выдающимися мастерами знаменитого цыганского театра. Рейтинг мой – тогда, правда, этого слова не знали – небывало возрос. Тот концерт старожилы полка вспоминают и поныне.

Принято считать, что армия – это школа жизни, где мальчишки становятся мужчинами. И это правда. Много полезных, жизненно важных привычек и навыков я обрел именно в армии. Например, когда необходимо рано встать (а мне, как любой «сове», сделать это трудно), я заставляю себя воспринимать звонок будильника как старшинскую команду «Подъем!» и одеваюсь пусть и не за 30 секунд, но довольно скоро. Если мы всей семьей рано утром собираемся на дачу, просыпаясь, я шутливо подаю своим домашним команду: «Рота, подъем!»

Если же говорить серьезно, армия приучила меня усмирять свой «неукротимый» нрав, научила долготерпению. В солдатском клубе, где мои режиссерские права и возможности были, можно сказать, беспредельны, я по-настоящему познал счастье репетиционного процесса («любовь моя – репетиция»), научился не ждать скорого результата, а терпеливо, через тернии идти к его достижению.

Сегодня мне представляется случай сказать свое спасибо людям, которые терпели меня целых три года, по-своему любили меня и многому научили. Некоторых, к сожалению, уже нет с нами. Но навсегда в моей памяти сохранятся имена генерала Жижилашвили, офицеров Гошина, Быкова, Полникова, Разумовского, Пахомова, Богданова и всех остальных моих дорогих сослуживцев, с которыми съеден не один пуд соли и не один метр селедки. Большое всем вам цыганское наис – спасибо.

Я служил в армии. Служил стране, которой, к сожалению, не стало. Теперь молю Бога, чтобы продлил мои годы. Так хочется еще послужить России, ее культуре. Великой русской культуре, частью которой, бесспорно, является творчество моих соплеменников-цыган

_________________________________________________

*

Жижилашвили Шалва Николаевич

(20.02.1913 — 28.12.1992),Тбилиси,генерал-лейтенант технических войск (1962).

Герой Социалистического Труда (1943). В Вооруженных силах СССР служил с 1934 г.

П.Деметр